Главная » Барановка » Свадьба Макаровского цадика

Автор: · Дата: 8 октября 2009 · Пока нет комментариев

И. Равребе

Публикация из журнала
«Вестник еврейского университета в Москве», М., 1993, № 2, стр.174- 189.
Первая публикация в сборнике «Еврейская летопись» (Пт.; М., 1923, № 1, стр. 159-167)

СВАДЬБА МАКАРОВСКОГО ЦАДИКА 1

От сильного дуновения революционной бури закрылась по­следняя страница истории старого хасидизма2 в Рос­сии — закрылась, должно быть, навсегда: открылась новая глава еврейской истории, новая страница, на которой пока начертаны лишь первые строки. Но хасидизм, как всякое дви­жение, выросшее из недр народной массы, оставил после себя большое, чрезвычайно богатое и разнообразное наследство. В хранилище хасидизма, куда редко кто заглядывает, валяются в страшном беспорядке драгоценные осколки истории быта, нравов, упований, печалей, мировоззрений, мистерий евреев России и Польши двух последних столетий. Кое-где уже ра­зобрано, кое-что уже составлено, но самое существенное и важное осталось еще не тронутым.

Не пора ли еврейским историкам, этнографам, композито­рам и бытописателям взяться за разбор нашего наследия и делать это с большим темпом и усердием, чем это делали до сих пор? Не пора ли нам проникнуть в это хранилище, пока мировая буря не рассеяла остатки его по семи морям и от целой эпохи еврейской жизни, служившей, может быть, эпи­логом двухтысячелетнего периода еврейской истории, не ос­танется и следа?

Со смертью центральной фигуры в украинском хасидском мире — реб Мотеле Чернобыльского3 — положение хасидиз­ма, как идейного и народного движения среди евреев Волыни и Подолии, сильно пошатнулось. Огненный чернобыльский столб рассыпался мелкими искрами по городам и местечкам Украины. Возникают новые центры хасидизма, как Макаров, Турийск, Сквира, Тальное4 и другие, далеко уступающие ста­рым центрам как по внешнему блеску, так и по внутренней своей силе.

Упадок хасидизма усугубил распри и несогласия, возника­ющие между цадиками из-за первенства (магидус) в той или другой еврейской общине, из-за хасидов, перебегавших из од­ного лагеря в другой, из-за признания одним цадиком рав­вина, не удостоившегося подобной милости в глазах цадика-конкурента.

Нередко соперничали между собою и родные братья-на­следники. Соперничество такого рода велось иногда и при жизни цадика-отца, правда, в скрытом виде. Каждый из сы­новей усердно старался завербовать себе в общей толпе отцовских хасидов побольше приверженцев. Один привлекал к себе приверженцев молитвенным экстазом, другой — суровостью нравов и моральной выдержкой, третий — светской муд­ростью и тонким пониманием мелкобуржуазной еврейской повседневной жизни.

Такая внутренняя группировка не могла существовать от­крыто и легально при жизни старика отца, ибо он подавлял своим авторитетом всякое деление и размежевание в своей пастве. Зато после его смерти все это выплывало наружу.

Отношение старцев, бывших «отцовских» хасидов, к моло­дым наследникам было почти всегда надменным и насмешли­вым. Зато молодые хасиды еще теснее и душевнее замыкали свои ряды вокруг персоны молодого цадика. Он их лучше понимал, и они его глубже воспринимали. Юный цадик, прав­да, уступает старому в набожности и отшельничестве, зато превосходит его в детальном знании жизни своих хасидов и умении привлекать к себе молодых и богатых юношей.

На рубеже XIX и XX вв. — время моего детства — хасидизм играл еще довольно видную роль в глухих местечках Волыни. В мое родное местечко приезжали ежегодно наслед­ники макаровского цадика реб Якова Ицхока, в свое время пользовавшегося большим почетом и влиянием среди евреев Волынской и Киевской губерний. На праздники, в особенности на рош-гашоно и иом-кипур, съезжались к нему тысячи ха­сидов в его резиденцию м. Макарове (Киевск. губ.), где он вместе со своими тремя сыновьями вел богатую и широкую жизнь. К нему обращались за советами не только в религиозно-хасидских вопросах, но и в мирских и торговых делах. Зятья, готовившиеся стать самостоятельными к концу срока дарового содержания в доме тестя, ездили к нему советоваться, за какое дело им взяться; стороны по спорным торговым делам прибегали к его мудрым советам и беспрекословно ему подчинялись; при выборе жениха или невесты ему принадлежало последнее решающее слово. Я его лично не знал. При его жизни существовал правительственный запрет для цадиков лично посещать своих ха­сидов, так что только его габай5 являлся к нам ежегодно собирать дань (магидус) среди его приверженцев. Свободным передвижением могли пользоваться лишь его наследники, из которых самый старший — реб Мойше Мордхеле — почему-то захватил магидус в нашем местечке Барановке. А в глухих местечках Волыни, забытых Б-гом и людьми, царила тогда кошмарная тишина — тишина, предвещающая всегда неминуемую бурю. Наши отцы, вечно хмурые и сердитые, сами не зная, за что и на кого, торговали, молились, читали Зогар6, Мишнаиос7, а иногда в длинные зимние вечера’ и «страницу Гемары»8. А нам, 10—15-летним юнца, которым не хотелось, страшно не хотелось быть хмурыми и сердитыми, приходилось все-таки сидеть день и ночь в «клойзе»9   и учить­ся и «читать» без конца. Иешиботов 10    на Волыни почти не водилось. В каждом местечке была специальная синагога (бес-медрош), хорошо отапливаемая и освещаемая, где собирались местечковые юнцы «ламдуним»11 и проводили дни и ночи над фолиантами Талмуда. Из родного местечка редко кто выез­жал. За лесом, зеленеющим на горизонте, для нас ничего не существовало. Где-то есть моря, большие города, люди, жизнь, должно быть, отличающаяся от нашей, но там все временно, призрачно, непрочно,  ибо все это ведь находится не у нас, а мы находимся не там. 

Самое интенсивное учение шло обыкновенно зимой; при летнем солнечном свете не так углубляешься в бездонные про­пасти Талмуда, как при тусклой свечке, стоящей пред тобой задумчиво и уныло. Тридцать—сорок человек, тридцать—сорок свечек рассыпаны по просторному бес-медрошу, и каждый читает своим собственным мотивом и особой манерой. Подражаний в этом смысле не бывает. Напротив, каждый старался оттенять себя и не быть поглощенным другими. Кто читал спокойным,  ритмическим  напевом,  кто  бурным  и  неровным мотивом. Мотивы соответствовали также и содержанию читаемого: Агаду12 читали не так, как Галаху13, Поским14 не так, как Талмуд.

Правда, за баловство в стенах бес-медроша, за ломку «стендеров»15, за кражу свечей или за стрельбу свернутыми полотенцами в голову спящего шамеса нас никогда не нака­зывали всерьез. Делали нам выговоры, и больше ничего. Это было вроде компенсации за наши прилежные занятия. Но нам все-таки было тяжело. Нас угнетала монотонность нашей жизни. Мы всегда жаждали каких-то необыкновенных событий. Не событий из чуждого нам мира, нет! О таковых мы и понятия не имели. Мы жаждали событий в стенах бес-медроша или, иначе говоря, в местечке. Ми всегда, например, радовались пожарам, похоронам, дракам, приезду магидов из да­лекой Литвы и т.д. Это нас немного развлекало и давало повод на час или на два оторваться от занятий.

Какой же радостью бывала всегда для нас, юнцов, весть о предстоящем приезде к нам на субботу макаровского цадика!

Суббота начиналась в таких случаях с четверга, т.е. с появления первого посланца — габая, грузного, сурового ста­рика, который своей особой предвещал приезд ребе. Субботняя трапеза для ребе устраивалась как раз в нашей синагоге. Тут, конечно, уж нам было не до ученья. Надо же нам участвовать в этаком строительстве, таскать доски, рубить, пилить и вообще суетиться и кричать, между тем как прочный и длинный стол уже заполнял собою половину синагоги и нам оставалось только шагать толпой по столу для испробования его силы.

В пятницу с утра начиналось великое и томительное ожидание появления цадика. Все жители местечка толпятся по той улице, пo которой он должен приехать, впиваясь жадными глазами в даль, не мчится ли уже обратно верховой гонец, высланный навстречу гостю. Среди ожидающей толпы встречаются нередко малороссы с котомками на плечах, пришедшие пешком из деревни лицезреть еврейского святого раввина. Тут же, на улице, размещается и местечковая капелла со своими инструментами, готовая каждую минуту заиграть встречный «добрыдзень». Все волнуются, все ждут.

И вот гонец летит обратно стрелой. Через несколько минут появляется вдали и колесница цадика, двигающаяся медленно среди  приветствующих  хасидов.   Вдруг  раздается  бравый встречный гимн. Все отправляются вслед за каретой в назначенную для цадика и его свиты квартиру.

Свита, находящаяся неотлучно у персоны ребе, состоит из нескольких «габоим» и самых преданных ему хасидов, которым оказывается предпочтение во всех парадных выступлениях цадика. Все его дела проходят через их руки. Они дежурят у дверей его приемной, они являются распорядителями за его столом во время субботних и праздничных и публичных трапез, они составляют и «квитлех»16 для просящих благословения и т.д. Словом, они верные и преданные служители, старающиеся всеми средствами поддерживать престиж и блеск «двора» цадика.

Наступает, так сказать, суббота суббот. В синагоге страшная давка. Из всех синагог приходят сегодня молиться в нашу. Вот в дверях синагоги показывается ребе со своей свитой. Все рвутся навстречу пожать ему рук и  вообще лицезреть  его.   Получается  невероятная  сумятица. Но верная его стража задерживает натиск, не стесняясь средствами.

Цадики очень любили, чтобы за столом у них пели отроки хасиды. Бывало, ставят 12-летнего малыша на стол, и он, держась за руку отца, сначала робко,  но потом все смелее и  громче заливается каким-то молодецким «нигуном»17.  И как блажен был тот мальчик,  которому выпало на долю счастье петь за столом «Мнухо ве симхо»18, а потом получать в вознаграждение  из  собственных  рук  цадика  рюмку  вина  и услышать от него лестную похвалу!..

И на мою долю выпало однажды такое «счастье». Помню: в одну пятницу вечером, после молитвы, когда синагога кишела людьми, я как-то ухитрился протиснуться к амвону, где сидел ребе, и получить его приветственное «каболос шолойм»19 … Ребе меня лично знал. Отец был его ярым приверженцем, а я слыл в нашем местечке неутомимым «масмидом» 20… Вдруг, совершенно неожиданно для меня, ребе взял мою руку в свою и сказал:

А сегодня,  сердце,  будешь петь за столом.

Как, ребе,— спрашиваю я в испуге,— я ведь не обладал голосом и не умею петь.

Да, да, сердце,  сегодня будешь петь за столом,— был ответ.

И мне пришлось-таки петь. Как пел, я уже не помню, но кусок рыбы и рюмку вина, полученные мною в вознаграждение,  я отлично помню.

Частые посещения цадиков вносили оживление в экономи­ческую жизнь еврейских местечек, ибо каждый их приезд при­влекал множество гостей. Лавочники, ожидая бойкой торговли, заготовляли заранее товары. Более удачные из них при­страивались поставщиками к цадиковскому столу, кто доставлял рыбу, кто мясо, кто — вино. Крестьяне из окружающих деревень знали, что надо привозить в местечко побольше продуктов. Мясники уже за неделю до того рыскали по селам и деревням и искали для двора «жирного скота». Хорошо зарабатывают тогда и «балаголес» (извозчики), которые, несмотря на угрозы донести об их балагольской жадности самому «ребе», дерут с пассажиров хасидов тройные цены за места в своих шарабанах. Почти все дома местечка превращаются на время в гостиницы, где приезжие столуются и ночуют за какие-нибудь 15—20 коп. в сутки. Даже нищие делают хорошие сборы среди приезжих богачей. Все оживает, и все зарабатывают; у каждого в кармане набирается известная сумма денег.

*****

В 1900 году (приблизительно) состоялось в моем родном местечке венчание дочери макаровского цадика с сыном одного цадика из Польши  (Новоминска).

Эта свадьба была большим событием не только для нашего местечка, но и для всего прилегающего района: десятки еврейских местечек готовились к ней; тысячи людей были озабочены свадьбой задолго до нее.

Свадьба состоялась в июле месяце, но у нас в местечке приготовления начались сейчас после Пасхи. Что именно нужно делать — никто не знал. Чувствовали только, что нужно что-то сделать, что так сидеть нельзя, что необходимо готовиться к такому великому событию, на которое съедутся, может быть, сотни цадиков и тысячи хасидов. Начали красить синагогу, дома, убирать мусор, чинить дорогу, строить шала­ши для ожидаемых гостей и т.д. Предстоял большой спрос на продукты, и, чтобы завладеть рынком, сорганизовалось то­варищество лавочников, которые скупали в ближайших торговых пунктах все необходимые товары, дабы извлечь из необыкновенной свадьбы побольше выгод для своих пустых карманов. Сапожники и портные были завалены работой. Даже старый наш раввин, обращавший на внешний шик не Б-г весть

сколько внимания, тоже заказал себе новую «капоту» 21 в честь великой «хасуне»22 . В синагоге стали меньше заниматься Талмудом, и никакая сила не могла заставить нас, юношей, коптеть над Гемарой по целым дням: там что-то творится, готовится, ожидается, и в такое интересное время чтоб мы сидели по-прежнему запертыми в «клойзе»! О нет, и тысячу раз нет! Этого быть не может! Притом наши отцы были страшно заняты, и им некогда было реагировать на синагогальный бунт. Шамес синагоги, правда, пытался вернуть нас на праведный путь и читал нам страшно ругательные нотации, что, мол, некрасиво, мерзко, безбожно и паскудно шляться по улицам, подобно деревенским парням — «шкоцим», но мы его однажды угостили мокрыми свернутыми полотенцами так сильно, что он больше и пикнуть не смел, только вздыхал и ахал, больше ничего.

А между тем день свадьбы приближался. Осталось только две недели, в местечке — Содом и Гоморра, жизнь кипит, как в котле, все суетятся, бегают, распоряжаются и кричат до хрипоты. В синагогальном переулке страшно гудит труба: это Янкель — «дер клезмер» 23— сочинил очень сложный и хитроумный свадебный марш на встречу жениха, и вот он в поте лица старается по целым дням «втискивать» свой марш в «гойские» головы своей капеллы, но они его никак не воспринимают. Кажется, уже все хорошо идет, и его «воровские» маленькие глаза уже блестят от близкой победы, но вдруг «Борух-парх» запутался, стал рычать в трубу невпопад, и ры­чит он, пока его раздутые щеки не спадают от звонкой по­щечины Янкеля,— тогда лишь он замолкает, и марш снова начинается. И так без конца.

В центре всей этой сутолоки, в самом цадиковском дворце, идет жаркая работа по устройству огромных шалашей для свадебных пиршеств. В шалашах вокруг громадного стола ам­фитеатром высятся четыре ряда скамеек один над другим, а на самой верхней скамейке — обширная ложа для оркестров и хора певцов. Там же, во дворе «дворца», происходят маневры «еврейских казаков». Этот обычай соблюдался, кажется, во всех таких свадьбах. Выбирают двадцать—тридцать рослых и крепких евреев, умеющих ездить верхом, одевают их в ка­зацкие мундиры, сшитые по большей части из голубого ситца,

вооружают их длинными навостренными деревянными шестами, головы им убирают красными ермолками, и эта дружина клоунов-казаков верхом на исхудалых лошадках должна сле­дить за порядком во время хупы и свадебных трапез. Эти евреи-казаки вербуются обыкновенно среди бывших кавалеристов, отслуживших военную службу. Когда «набор» кончается, все призывные в п том порядке должны представиться цадику, и если он находит их годными на такой ответствен­ный пост, он раздает своим казакам по рюмке водки, также дает благословение, на которое они все разом отвечают «аминь», и с этого момента они считаются настоящими ка­заками. Таких казаков набралось и в нашем местечке не­сколько десятков. Лошади были взяты у некоторых крестьян, на помещичьей мельнице и у двух-трех водовозов. Владельцы лошадей получают в благодарность право свободного входа на хупо-вечер, куда вход посторонним крайне затруднителен.

К субботе, что перед свадьбой («фуршпиль»), начался съезд гостей. Уже с пятницы утром стали стягиваться со всех сторон в местечко сотни шарабанов, переполненных мужчинами, жен­щинами и подростками. Среди них много польских евреев, вызывавших немало смеха и г. уток со стороны окружавшей их ватаги мальчишек своими крошечными шапочками и пе­вучим торопливым голосом. Богачи из ближайших местностей приехали со своими собственными выездами, и их кучера воз­буждали в нас удивление и зависть. Многие приходили пеш­ком: из-за двадцати—тридцати верст не стоит-де иметь дело с «балагулой», и целые караваны евреев с «талесами»24 и «тфиллинами»25 под мышкой пускались в путь пешком. Большую сенсацию вызвал неожиданный приезд знаменитого бердичевского кантора Зейделя Ровнера со своим хором. После Ниси Белзера, тоже бердичевского кантора, Зейдель Ровнер считался в то время самым авторитетным кантором на Украине, и его литургические композиции распевались всеми украинскими «хаззанами»26. Бердичев всегда славился своими канторами-самоучками, и первым делом приезжавшего в эту торговую украинскую столицу еврея было пойти послушать знаменитого Ниси или Зейделя Ровнера. И поэтому неудиви­тельно, что его приезд, вдобавок еще со всем своим хором, считался необыкновенным -событием. Это был маленький не­взрачный старичок с длинными пейсами, одетый в длинную капоту; говорил он еле внятно.  На окружавшую его толпу, присматривавшуюся к нему с величайшим благоговением смотрел удивленный и озадаченный:  чего,  мол,   они хотят, что, «хаззана» не видали? Он не знал своего значения и силы, хотя таил в себе гениальные музыкальные способности и огромные возможности в мире гармонии и звуков. Сколько Мейерберов и Мендельсонов завяли в еврейской черте, как одинокие розы в пустыне! Мои земляки помнят, вероятно, славного юношу-певца, объезжавшего ежегодно наш район  (Новград-Волынский уезд) и дававшего концерты из своих собственных произведений. Сколько надломленных сердец он утешал и успокаивал своими напевами, сколько ярких надежд он захватил в наших сумрачных душах!  Его напевы и песни долго пели потом в закоптелых кузницах, в швейных и сапожных мастерских и в мирном убаюкивании беспокойных еврейских детей. И если без капли росы и без единого луча солнца они, эти дикие гении, так пышно вырастали, то как и какими бы они выросли на другой почве и при других условиях?

Наступила  предсвадебная  суббота.   В  местечке  уже  некуда было яблоку упасть, все дома переполнены гостями. Но мы знаем, что это лишь начало съезда, а самое главное еще впереди. На эту субботу приехали все братья и родственника макаровского цадика в сопровождении большой свиты «габаим» и «хасидим». Для нас это было великолепное зрелище — увидеть вкупе столько цадиков, в то время как каждый из них представлял в хасидском мире особый мирок, отличающийся от других и внешним обликом,  и внутренним содержанием. В обыкновенное будничное время они редко сходятся вместе, наоборот, они не стесняются — перед своими преданнейшими хасидами,  конечно,—  отзываться очень нелестно о  том  или другом конкурирующем цадике.

Но достаточно такого торжественного акта, как венчание, похороны и т.п., для того, чтобы цадики сблизились между собою на неделю или на две. Во время такого съезда цадики,  конечно, прекращают междуусобные козни и нападки, но хасидские распри еще больше усиливаются:  хасиды каждого  цадика держатся как-то особливо  и на других  смотрят косо,  брезгливо и даже сердито; нередко даже происходят, при встрече разных групп, легкие, но очень колкие перебранки.

В воскресенье съезд гостей продолжался. Дома переполнены, синагоги кишат людьми. Можно, конечно, ночевать не улице,  лето хорошее,   жаркое,  местечковое болото уже высохло, и где хочешь — ложись и спи. Многие так и посту­пили, в особенности хасидская молодежь, которая также от­личалась своеобразным задором и смелостью. Нашлось и другое средство: выстроен был целый ряд палаток, похожих на кущи. Каждая палатка вмещала в себя от двадцати до три­дцати человек. В этих палатках не только спали, но и устраивались молитвенные «миньоним» 27 и веселые выпивки. В этом хасидском стане происходили и междоусобные драки между старыми вражескими лагерями, а потом веселые и шумные примирения.

На следующий день преступлено было к сооружению хупы. Для того, чтобы хупа 28 могла выдержать натиск народа, водрузили четыре столба на порядочном расстоянии друг от друга и над ними раскинули громадный балдахин из бархата и шелка. Работу эту произвели не обыкновенные плотники, не Андрей и Трохим — наши местечковые мастера,— эту работу сделали хасиды в длинных шелковых капотах и ермолках. Работа, правда, получилась не очень-то прочная, зато было много водки выпито и много пожеланий, очень горячих и искренних, было выражено во время рытья земли. Какой-то старец стоял во время работы и плакал и рыдал от радости: «Мир махен а хупе дем ребе, а хупе дем ребе!» 29

А дни стояли светлые и жаркие. Река, протекающая вблизи местечка, была с утра до вечера полна купающихся мужчин и женщин. От давки и тесноты становилось еще жарче, так что хасиды не стеснялись расхаживать по местечку без верхней одежды с взвитыми от ветра длинными лапсердаками, которыми они от времени до времени отирали пот со своего лица. Многие искали тени и прохлады в густой роще за рекой. Там под ветвистыми деревьями отдыхали кучки хасидов, рассказывая и вспоминая чудеса былых цадиков, а под вечер, чтоб не просрочить «минхе» 30, они собирались вокруг дерева и молились.

Каждый день приносил с собою массу неожиданных новостей. Вчера приехал турийский ребе со своей свитой хасидов, отличающихся замкнутой угрюмостью и необщительностью; сегодня приезжает чернобыльский ребе с хасидами, заметно выделяющимися аристократической выправкой и опрятностью внешнего вида; вчера молился перед амвоном острожский ребе, поражающий всех своим молитвенным пафосом, а сегодня молится миропольский цадик; его дыхания не слышно во время молитвы, этим молчанием он все-таки наводит на своих хасидов благоговейный страх.

Местечковые старики, привыкшие к спокойствию и тишине, были даже раздражены столь неимоверным скоплением неожиданностей.  Слишком шумно и пестро было для  них это зрелище: ни спать, ни есть нельзя — жаловались они, — играют, кричат, поют, галдят, спорят,— а эта толкотня в синагоге! один миньон кончает молитву, а другой начинает и так без конца.

Накануне хупы был устроен макаровским цадиком-отцом невесты — бал для русской «интеллигенции» нашего местечка. Приглашены были помещик, пристав, священник начальник почты и другие должностные лица. Не знаю, водился ли такой обычай и при других цадиковских дворах, но «русский» бал вызвал среди хасидской массы много разговоров и кривотолков. Одни объясняли это просто  («мипней даркей шолойм»31):  мало ли к  чему пристав  может придраться грязь, давка, непрочность построек и т.п. Другие вникались в это «поглубже»: помните, мол, дар Якова, посланный Исаву и т.п.?  Пир удался на  славу.  Во главе стола восседал  сам ребе, который, конечно, ничего не ел и не пил, а гости за столом угощались по закону Моисееву и Израилеву. Тут присутствовал и Зейдель Ровнер со всем хором, старательно, исполнявший перед выпившими гостями «брих-шмей»32,  «Увхейн тейн пахдехо»33    и другие композиции собственного творчества.  Дворцовые  ворота  охранялись  сильным  отрядом еврейских казаков,  не пускавших внутрь двора абсолютно никого, кроме хасидов-богачей и известных купцов, которых впускали в зал под условием поставить на стол побольше вина.

Настал день хупы. Утром ожидался приезд жениха со всей свитой  польских  хасидов.  Известно было,  что вместе с женихом прибудет целый сонм польских цадиков, и поэтому неудивительно, что в местечке не осталось ни одной живой души,   которая не вышла  бы навстречу  великим  гостям.  Для оркестра была сооружена движущаяся платформа на колесах, на  которой разместился весь оркестр с инструментами. Все жители местечка  вышли  за  местечко  к  первому  месту,   где должна была произойти встреча волынских и польских цадиков. Среди толпы тянулась длинная вереница карет местных цадиков, окруженная цепью казаков, а за ними тянулись простые деревенские телеги, битком набитые старцами-хасидами, коим тяжело было идти пешком до места встречи.

У моста образовалась страшная давка — смесь карет, телег, мужчин, женщин и детей. Время было уже после утрен­ней молитвы, и на лугу собирались кучки хасидов, которые в ожидании гостей угощали себя водкой и закусками. Сначала нерешительно, а потом все смелее и смелее стали затягивать «нигуним». Один бесцеремонный хасид пришел даже в экстаз и, распоясавшись, протанцевал ловко трепака. Вот одна из групп окружила глубокого старика, тихо, но важно расска­зывающего о великой встрече чернобыльского и тальненского цадиков лет пятьдесят тому назад, при которой он сам при­сутствовал. В другой группе громко смеются над шутками двор­цового шута. Но вот макаровский цадик вдруг встал во весь рост в карете и, обведши взором все пространство, кишевшее людьми, обернулся к своим приближенным со словами:

— Знаете что! Когда Мессия придет, тоже будет такая радостная давка!

Старший казак, выехавший за рощу на разведку, издалека затрубил. Значит, они едут.— Едут! Едут! — раздались взвол­нованные голоса в толпе. Музыканты начинают торопливо на­страивать свои музыкальные инструменты, толпа вмиг обсту­пает цадиковские кареты. Наступает серьезный момент — встреча двух династий — волынской и польской. Как она про­изойдет? Кто первым слезет с кареты? Каково будет первое слово встречи? Эти вопросы горели в тысячах глаз и сердец.

По широко раскинутым зеленым лугам раздался неожи­данно бравый встречный марш. Со стороны рощи из облака густой пыли выдвинулась длинная вереница запыленных ка­рет. В первой из них сидел глубокий старик в Соболевой высокой шапке и возле него худощавый юноша лет 15-ти или 16-ти. Значит, это и есть жених. Волынские цадики вылезли первые из карет и пошли навстречу гостям; те также слезли, и обе группы обменялись молчаливым рукопожатием. Тут же­них пересел в карету макаровского цадика, будущего тестя, и все двинулись обратно в местечко, пропуская вперед дви­жущуюся платформу с играющими музыкантами. Приехав в местечко, весь этот караван объехал три раза рынок, нахо­дившийся посередине местечка, и гости отправились в назна­ченные для них квартиры.

Под вечер, когда луна восходит, не дожидаясь еще заката солнца, произошло венчание. Путь от двора до синагоги был оцеплен рядом казаков, а в середине тянулось венчальное шествие, которое должно было поразить местечко своим великолепием и роскошью. Радугой цветов и красок играл и менялся этот калейдоскоп бархата, шелка, серебряных и золотых узоров бесчисленного множества свечей, величественных ликов цадиков и сонма нежных избалованных женщин. Все великолепие цадиковского двора и даже тончайшие изобретения в области моды и внешнего шика было вынесено напоказ. Сфера «тифэрэт»- красоты — разгоралась на этот раз со всей силой своего блеска, чтобы потом погаснуть надолго.

Перед венчальной церемонией молились «минхо» под открытым небом. Эта молитва справляется перед каждым венчанием, но тут в присутствии многих тысяч молящихся она приняла грандиозные размеры. Молитва недолго продолжалась, и над толпой пронеслись аккорды хора и оркестра, полнивших традиционный «Ми адир»34.

Но вдруг произошло нечто неожиданное и ужасное: вдруг зазвонили в церкви, находившейся как раз против синагоги.  Вся толпа окаменела от испуга, даже находившиеся в толпе христиане перекрестились в ужасе.  Пение прервалось,  и по всей площади воцарилась жуткая тишина. Растерянность продолжалась  один  миг.  Макаровский  ребе  сделал  канторам и музыкантам знак, и те с еще большим рвением и силой возобновили прерванные аккорды, и трезвон прекратился.

Нечего говорить о том, сколько толков вызвало это необыкновенное совпадение. Как потом выяснилось, церковный звонарь со своей стороны тоже готовился к этому венчанию и, чтобы угодить знаменитым раввинам, в надежде получить от них за старание обильное вознаграждение, зазвонил во все колокола.

По окончании хупы всем стало легче и веселее. Обратное шествие уже не отличалось прежней пышностью и великолепием.  Толпа смешалась,  казаки были смяты и оттиснуты на задний  план.  От  громких  поздравлений  и  веселого  шума не слышно было звуков оркестра. Даже цадики стали как-то мягче и доступнее,  и в  их  ряды вкрадывались группки смельчаков хасидов, желавших поймать слово, шутку, намек из уст своих вождей. Медленно, медленно тянулось обратное шествие.

Уже звезды  загорелись  на  небе,   и море огоньков  снизу,   волнуясь и качаясь в полумраке, посылало им ответный светлый привет.

При входе на улицу, где жил ребе, шествие натолкнулось на маленькое препятствие: все водовозы местечка выстроили баррикаду из полных воды бочек — символ полноты сча­стья — и преградили дорогу. Снялись они только после того, как сам жених роздал каждому водовозу по серебряному рублю. Шествие двинулось дальше.

Хупе-трапеза (венчальный ужин) состоялась поздно ночью в шалаше, выстроенном специально для этой цели. Тут уж и казаки не помогли. Им удалось только на короткое время задержать натиск народа. Людские волны все сильнее и силь­нее напирали на ворота шалаша, пока те не сорвались с пе­тель вместе с казаками, и вся толпа ворвалась внутрь шалаша. Никакие силы не могли удержать хасидов снаружи в то время, когда внутри весь свадебный стол окружен только одними ца­диками. Все заранее знали, что в эту ночь Алтер Чудновер исполнит один на своей скрипке собственную композицию «Изкойр»35 , все знали, что жених произнесет, вероятно, бле­стящую речь — «дрошу»36 , а раз это было известно всем, то нет преград и нет препятствий для хасидов.

Вокруг громадного стола восседали польские и волынские цадики, а за их спинами на ярусах толпились массы хасидов, следившие с крайним упорством за малейшими их движени­ями: как они едят, как пьют, кто что говорит, как они обращаются друг с другом. Все глаза были вперены в них, все руки тянулись к ним, все сердца бились только в унисон с ними, и свет и радость росли в отуманенных глазах хасидов до исступления, до сумасшествия.

После рыбного блюда выступил Алтер Чудновер и стал на­страивать скрипку. Вдруг все замолкло. И свечи, и цадики, и хасиды, как призрачные тени, собравшиеся где-то далеко от людей в полуночный час, слушали непонятную, но чувствуемую музыку, молитву, исповедь печального чародея. Но вот раздался последний аккорд — и дивная поэма закончилась.

После «дрошы», произнесенной женихом, поднявшимся на стол, продолжавшейся довольно долго, а затем после «дрошо-гешанк»37 начали готовиться к так называемому «шабес-танц»38 . Танец начался в шалаше, откуда были убраны все столы и скамейки. Наверху вился вихрь радостных и необуз­данных аккордов, а внизу тихо, в такт двигались и кружились величественные фигуры цадиков, в центре же круга стояла невеста с платочком в руке. Толпа еще не участвует, но все с пылающими глазами глядят на необыкновенный танец, с громадными усилиями сдерживая в себе желание сорваться с места и слиться с группой танцуюших. Но вот толпа не вы­держала. Вначале по одиночке, а потом целыми группами ста­ли примыкать хасиды к танцующим. Шалаш стал тесным, пришлось танцевать на месте, и поток вертевшихся в восторге людей вылился на улицу, увлекая за собой и оркестр. Там, на улице, хасиды сгруппировались вокруг своих вождей, и танец продолжался, так что через несколько минут все мес­течко представляло собой танцукдаие круги, каждый из ко­торых вертелся и пел по-своему, не зная усталости и не делая перерыва. Сами цадики уже не танцевали, они только стояли неподвижно, каждый среди своих, и пристально глядели на танцующих, и этот взор огненным током прорывался через сердца, ускорял движения и наполнял огнем бешеного экстаза.

…На небе уже звезды стали тускнеть; из деревни неслось пение петухов, а танец все еще не прекращался. В некоторых группах уже устали петь, и танец продолжался молча. Все кругом молчит. Небо, и заря, и настежь открытые дома смотрят удивленно на страшный предутренний немой танец — та­нец без конца.

…Семь дней продолжалась эта свадьба. Каждый день новые события и новые впечатления. Тысячи «нигуним» были со­зданы за это короткое время, множество сказаний и легенд давно минувших дней воскресли за эти дни в устах xaсидов. Старики вспоминали былые дни, дни турийского магида,  реб Довидл Тальнер и др.,— они, мол, видали больше и импозантнее этого. «Вы меньше нас,— говорили они нам,— и ваши ребе меньше наших, и ваше веселье мельче нашего»…

Они  остались  не  удовлетворенными  этим  венчанием, но для  нас,  подрастающего поколения,  пережитая  неделя была достаточно памятной и достаточно величавой.


1 Цадик (праведник) — духовный вождь хасидской общины, в глава хасидов обладающий пророческим даром, связующее звено между Б-гом и миром. Существуют многочисленные династии цадиков.

2 Хасидизм — религиозно-мистическое народное движение, основанное Исраэлем бен Элиэзером Баал Шем Товом  (БEШТ) во второй четверти XVIII в.

3 Реб Мотеле Чернобыльский — цадик, живший в конце XVIII в. — первой половине XIX в., преемник родоначальника чернобыльской династии цадиков.

4 Макаров — ныне поселок городского типа в Киевской обл.; Турийск —поселок городского типа в Волынской обл.; Сквира — город в Киевской обл.; Тальное — город в Черкасской обл.

5 Габбай,—: староста синагоги.

6 Зогар   (Сияние)   —  основной  письменный  памятник  кабалистического учения, написанный в форме толкования Пятикнижия.

7 Мишнаиос — отдельные параграфы трактатов Мишны — свода мнений, составленного законоучителями со II в. до н.э до II в. н.э. Основополагающая часть Талмуда.

8 Гемара — толкования Мишны, составленные законоучителями  (амораями).

9 Клойз — здесь: молельный дом у хасидов.

10 Иешибот — высшая талмудическая школа.

11 Ламдуним — знатоки Талмуда.

12 Агада — часть Талмуда, содержащая поучения и афоризмы, историче­ские предания и легенды.

13 Галаха  —  законодательная  часть Талмуда,  регламентирующая нормы поведения.

14 Поским — раввинские авторитеты.

15 Стендер — кафедра, за которой стоит хазан  (кантор)  во время б-гослужения.

16 Квитлех — записка, составленная ребе во исполнение просьб молящихся.

17 Ниггун — особый распев, принятый в хасидской традиции; песня без слов.

18 «Мнухо ве симхо» — «Покой и радость» — одно из песнопений, ис­полняемое вечером во время субботней трапезы.

19 «Кабойлес шолойм» — приветствие.

20 Масмид — человек, усердно занимающийся Торой и Талмудом и про­водящий все время в «доме учения».

21 Капоте — верхняя одежда.

22 Хасуне — свадьба.

23 Клезмер — музыкант.

24 Талес — верхнее молитвенное облачение.

25Тфиллин — кожаные коробочки с отрывками из книг Брейшит и Шмот, которые накладываются совершеннолетними евреями на левую руку и на го­лову во время утренней молитвы в будни.

26 Хаззан — лицо, ведущее б-гослужение, кантор.

27 Миньян — кворум — 10 взрослых мужчин,— необходимый для совер­шения общественного б-гослужения и ряда религиозных церемоний.

28 Хупа — свадебный балдахин, празднество.

29 «Мир махен а хупе дем ребе, а хупе дем ребе!» — «Мы строим хупу для ребе!»  (идиш).

30 Минха — послеполуденная  (предвечерняя)  молитва.

31 «Мипней даркей шолойм»— «Ради мира и спокойствия»  (иврит).

32 «Брих-шмей» — «Благословенно Имя»— начало молитвы.

33 «Увхейн тейн пахдехо» — «Итак, пошли страх Твой» (иврит) — начало молитвы, читаемой на Песах.

34 «Ми адир» — религиозный гимн.

35 Изкойр — поминальная молитва.

36 Дроша — проповедь, толкование библейского текста.

37 Дрошо-гешанк — подарок, вручаемый жениху после произнесения им б-гословской речи во время свадьбы.

38 Шабес-танц — субботний танец.

[/nocrosspost]

Рубрика: Барановка · Запись имеет метки: , , , , , , , ,  

Рекомендую еще почитать:

Оставить комментарий или два

Ответьте:

подтвердить родство, документы подтверждающие родство, установить родство   кантонист пантофель старинные карты картография генеалогия kamenny brod Коростень perelmiter schydlower shidlower ревизские сказки хевра кадиша еврейские фамилии идиш архивы Украины старинные фотографии еврейские имена мацевы гетто еврейская генеалогия перепись населения евреи фаянсовый завод Зусмана реббе шидловер пинхасик шоа иудаизм фото Каменный брод звил хасидизм клецк списки погибших в погромах шкляр слуцк холокост каменнобродский завод резник Ушомир история евреев Барановская фарфоровая фабрика погром новоград-волынский погром в Каменном броде Eмильчино Фельдман барановка каменный брод лангер перельмутер