Главная » Барановка » Барановка-родное местечко

Автор: · Дата: 5 октября 2009 · Пока нет комментариев

Местечки вокруг Звягеля

Глава из книги Звил. Изд. Тел-Авив.1957, 1962 гг. стр.231-242
Перевод на рус. Леонид Коган (Германия)

— — — И в свете великолепия
Вид города, вокруг него местечки — — —
Башни другого бытия
И тропинки высоки, красиво до причинения страданий.

Ш.Шалом

       Мойше Шмуэли /Ашдот-Яаков/

Барановка – моё родное местечко

Растопыренная кисть  

Посреди  дороги из Звягеля в Полонное стоит моё родное местечко Барановка. С той далёкой поры, как я её покинул, представляется она мне в виде распростёртой растопыренной кисти руки.Широкая базарная площадь в центре местечка напоминала мне распростёртую ладонь, а улицы, тянувшиеся от неё – растопыренные пальцы. На самом деле было их гораздо больше пяти, и не все одинакового размера. Эта растопыренная кисть была открытой со всех сторон. Её услугами пользовалисьприезжавшие сюда жители местечек и сёлокруги.Ворота трёх большихзаезжих дворов,стоявшихпоблизости друг к другупосредибазара,были всегда отворены иготовы вместить все подводы с грузом и экипажи с пассажирами. Каждое воскресеньеиливо время ярмарки базар заполнялся крестьянами округи,которые привозили своюпродукциюи таким образомснабжалив местечке всехлавочников. Возле трёх заезжих дворов, в которых обычно останавливались приезжие торговцы, толпились еврейские спекулянты и маклеры, совершавшие сделки.
Разумеется, каки во всех других местечках, в Барановке хватало своих  нищих: вдов, обременённых детьми, опустившихся ремесленников, калек, нуждающихся и «знатных» (то лиразорившихся, то липросто неудачников по своей натуре). Главное пропитание они черпали изполучаемого ими «пособия» итайного подаяния. Но подавляющее большинство в местечкесчиталось зажиточным ив достатке добывало средства для жизни.
Я весьма сожалею теперь, что мне ни разу не приходило в голову расспросить у местных старожилов об истории местечка. Кто же были те предки, которые строили дома на этом месте, между Звягелем и Полонным? Когда была основана Барановка и почему так названа? (От слова «баран» – смотри статью Арье Блувштейна «Барановка»).
В детстве я не раз бывал на еврейском кладбище: в день Тишебов* и в месяце элуле* вместе с отцом, а в другие дни – с компанией подростков. Мы, дети, часто рвали незрелые маленькие яблоки, которые росли там в изобилии. Кладбище заросло старыми деревьями.Ряды между могиламибыли узкими, а многие деревянные надгробия сгнили. Всё это свидетельствовало о многолетнем поселении евреев в местечке. Но ни разу у меня не было в мыслях искать даты на этих старых надгробиях,чтобыопределитьпо ним годы жизни его обитателей.Тогда я был ещё мальчишкой, и подобные исследования меня не интересовали. А когда немного вырос, меня, как и моих друзей, беспокоил другой вопрос: как уехать отсюда?

Маскилы-экстерны

Так же, как я не обращал внимания на исследование истории Барановки, не приходило мне и в голову узнать число её жителей. Сейчас я помню только, какие улицы были более протяжёнными и заселёнными, а какие – менее. Во всяком случае, очень маленькой Барановка не была. Возле неё были гораздо меньшие местечки. В четырёх синагогах, насколько я помню, кроме женских отделений, вероятно, молилось 600-700 мужчин. Исходя из этого, мы можем определить приблизительно количество её жителей. Однако я хорошо помню и знаю наверняка, что число знатоков святого Писания было очень маленьким. Почти все домохозяева, кроме нескольких служителей культа, раввина, шойхетов, 3-4 меламедов и, может быть, ещё примерно миньяна изучающих Тору, едва понимали раздел Хумеша и главу Мишны с комментариями Раши*. Большая часть была простыми невеждами и не умела читать на древнееврейском. Зато в местечке было ещё в начале прошлого столетия довольно много просвещённых евреев, экстернов-маскилим, которые добились своего образования самостоятельно и изучали, главным образом, классиков русской литературы, а также политическую экономию. Лишь немногие из них знали также ивритскую литературу Гаскалы.
Откуда проникла в местечко эта тяга к просвещению, которая в определённой мере превышала окружающие местечки, какие жизненные факторы побуждали к этому – это, как и многое другое, меня мало интересовало. Я воспринимал это данность без всякого размышления. Хочется только вспомнить двух старших маскилим – Хайкеля Фогеля и Бенциона Винокура. Первый из них был уже в мои детские годы глубоким стариком из поколения старых ивритских маскилим времён И.Эртера* и Авраама-Бэра Готлобера*. В нём сочетался знаток святого Писания и маскил. Второй, Бенцион Винокур, был моложе его и ещё более невозмутимым в своём свободомыслии. Он воспитывался на «Га-Цефира»* Слонимского* и «Га-тоэ бэ-дарке га-хаим»* Смоленскина.* О нём рассказывали, что один из богатых домохозяев Барановки привёз его молодым из одного близкого местечка как жениха из хорошей семьи для своей дочери. А после свадьбы тесть в качестве приданного построил ему лавку по продаже зерна. Но этот молодой человек предпочёл торговле в лавке проповедование Гаскалы среди молодёжи и дружеские беседы с местными бездельниками. Каждое утро он открывал лавку, но сразу же оставлял её на произвол судьбы и уходил к соседним лавочникам вербовать новых приверженцев Гаскалы. Находившиеся поблизости свиньи крестьян, учуяв запах зерна в открытой лавке, начинали рыться в ней и пожирать зерно, в то время как Бенцион с воодушевлением рассказывал о Слонимском и Смоленскине. И они опустошали её до тех пор, пока Бенцион из торговца не стал меламедом-маскилом.
Эти маскилим представляли в местечке поколение Гаскалы, но их воспитанники, как поступают всегда хорошие ученики, ушли намного дальше их в своём просвещении. В те годы – канун первой русской революции – у них было ещё стремление вырваться из обычного традиционного уклада жизни своих родителей. Революционный порыв увлёк их, цели изменились. Прежнее воодушевление Гаскалой сменилось у них новым революционным пылом, и они бросились со всем юношеским энтузиазмом в революционное движение против царского режима.
Теперь они откладывали в сторону «Грамматику» Кирпичникова, «Математику» Верещагина и «Географию» Иванова, начали собираться на конспиративные собрания и обсуждали, как свергнуть с престола царя Николая Второго. Каждую ночь, когда местечко погружалось в глубокий сон, зажигались маленькие укромные огоньки в окнах женских отделений синагог. Там собиралась революционная молодёжь и занималась делами, которыми нельзя было заниматься при дневном свете. Многие родители потеряли покой и сон, беспокоясь о своих детях: как бы их, Боже упаси, не схватила полиция за политику. Не один из них хотел ворваться в женское отделение и насильно увести оттуда своего сорванца, но тут же останавливал себя, признавая, что уже не имеет никакой власти над ними и напрасными будут его старания. Родители ворочались в постелях до поздней ночи и не успокаивались до тех пор, пока до их ушей не доходил тихий скрип дверей и не входил украдкой их сын или дочь. А когда они рано просыпались и шли в свои лавки, им попадались наклеенные на стенах домов революционные воззвания, написанные большими буквами красным по белому: «Долой деспотический режим! Николай, сходи с престола!» … Родители быстро расходились по улочкам местечка, чтобы стереть или сорвать со стен воззвания, прежде чем в местечко приедут мужики.

       После этого, в 1907-08 гг., когда царские жандармы одолели борцов за свободу в Барановке и многих других местечках, и революционный порыв был жестоко подавлен, парни огляделись и увидели, что в революционном пожаре сгорели их лучшие годы и осталась пустота. Немногие из «Паолей Цион» репатриировались в Эрец-Исраэль, а их противники, бундовцы, эмигрировали в Америку. Арестованные были сосланы в места отбывания наказания. А оставшиеся в местечке стали временными учителями для нового подрастающего поколения 12-13-летнего возраста. Днём они обучали своих учеников, а ночью занимались самообучением и готовились к экзаменам-экстернам за
4 или 6 классов государственной гимназии в Житомире. Год за годом ехали они на экзамены и каждый раз возвращались сконфуженными. Но не из-за того, что не знали гимназических предметов (их они как раз знали больше, чем нужно). Жестокие экзаменаторы-антисемиты нарочно издевались над ними и чинили преграды. Иногда их подводило и обилие знаний, в которых они сами же запутывались.
Однако маскилим не прекращали поиски новых общественных идеалов. А когда революционный порыв утих, они примкнули к толстовству. Однажды, в канун субботы, во время обеда были демонстративно отодвинуты в сторону тарелки с традиционным жарким, и парни торжественно объявили своим матерям: «Мы – вегетарианцы, толстовцы, и отныне больше не притронемся к мясному!» С тех пор Толстой и его учение стали очень популярными в Барановке. Прошло немного времени, и к моему отцу, раввину, явилась делегация толстовцев и задала вопрос: можно ли кушать вегетарианскую пищу, которая варилась в горшках для мясного?
Я помню местечковых маскилим-экстернов, которым было уже за тридцать и которые держались особняком. Они были всегда погружены в мысли о своём мире, который так быстро разрушился. Несмотря на гордую выправку, их грустные глаза выражали душевные муки. Все были холостыми и незамужними, несмотря на близкие дружеские отношения между собой. В местечке говорили, что они ищут для себя цель.

Поколение гимназистов и студентов

В те годы в каждом доме незаметно выросло новое молодое поколение, которое совершенно отличалось от своих предшественников, маскилим-экстернов. Никакие политические или общественные идеалы не интересовали их. Но и к традиционной жизни родителей и их занятиям они чувствовали отвращение. Это было подвижное, энергичное, жизнерадостное поколение. Единственным его стремлением было вырваться из местечка в большие города и стать там гимназистами или студентами.
Большинство родителей одобряло их выбор, было довольно, что их дети намерены стать врачами, и помогали им добиться этого. Основы знаний по русскому языку, математике, истории и географии эти юноши и девушки получали от временных учителей, маскилим-экстернов, а затем ехали в Житомир, Киев, Одессу и поступали в гимназии. На праздники и летние каникулы они приезжали в Барановку, одетые в гимназическую форму, вызывая уважение и зависть у местечковой молодёжи. Барановка прославилась на всю округу как «интеллигентное» местечко.
____________________

Как мне кажется, уже в те годы в местечке можно было видеть ясные признаки упадка. На первый взгляд, всё выглядело как прежде. Рано утром лавочники спешили в свои лавки, а ремесленники – в мастерские. В синагогах, которые и прежде не были заполнены во время утренних и вечерних молитв, за исключением субботы, не ощущалось, что число прихожан постепенно убывает. Из близлежащих сёл на подводах в местечко приезжали торговать крестьяне. На дороге через Барановку из Звягеля к железнодорожной станции в Полонном было как всегда много торговцев, чиновников и других проезжих. Каждый день они делали короткую стоянку на базарной площади, заворачивали в заезжие дворы, чтобы подкрепиться и немного отдохнуть, или вели торговые дела. К вечеру возвращались местные лавочники на подводах, наполненных товаром, который привозили из Звягеля, Полонного и Любара, где был сахарный завод. А торговцы из ближних местечек, которых заход солнца заставал на обратном пути, останавливались в Барановке на ночлег.
Среди бела дня Барановка продолжала внешне вести нормальную жизнь, как в прежние годы. Но к вечеру, как летом, так и зимой, когда мрак распространялся по местечку, цельность местечка нарушалась, и оно делилось на три части. Первая: домохозяева, купцы, лавочники, ремесленники и меламеды; вторая: маскилим-экстерны; третья: молодое поколение – гимназисты, студенты, а также те, кто намеревался стать ими. Каждая часть шла своим особым путём, и Барановка больше не представляла собой единое общество.
Старые родители торопились ложиться спать, и в большинстве домов местечка гас свет. Синагоги погружались в мрак ещё вечером, сразу после вечерней молитвы. Желающих изучать Тору по ночам, как и в прежние годы, не было, а странствующие проповедники давно перестали читать проповеди в местечке из-за небольшого количества слушателей. Лишь иногда, по субботам, собирали они подаяния. Два-три раза в году приезжали на неделю в местечко к своим хасидам цадики из Макарова р.Шаелэ и р.Мойше-Мордкелэ, а также р.Нухимци из Острополя – ребе ремесленников. Они поселялись в заезжих дворах местечка. Их приезд немного ободрял оставшихся хасидов. А когда они уезжали, старики оставались наедине со своей печалью.
Маскилим-экстерны к вечеру тоже оставались дома вместе с родителями и не находили себе покоя. Ложиться спать ещё рано, а выйти погулять – стыдно перед своими юными учениками, наполнявшими шумом улицы местечка. И они украдкой медленно прогуливались вдвоём-втроём возле своих домов, разговаривали шёпотом и быстро возвращались домой.
А молодое поколение заполоняло летними вечерами все улицы и дороги. Компании юношей и девушек прогуливались до поздней ночи вдоль главных дорог, ведущих в Звягель и Полонное, а также по главной Заводской улице. Приезжавшие на каникулы гимназисты рассказывали о шумной жизни в больших городах, а те, кто готовились к поступлению, слушали их с бьющимся от вожделенного желания сердцем. В своём воображении они уносились на край света и совершенно забывали о своей маленькой Барановке.
Теперь родители спали спокойно и больше не переживали за детей, которые приходили поздно домой. Совсем не то что лет десять назад, когда их старшие братья целыми ночами сидели в женских отделениях синагог и печатали воззвания против самодержавия. За это поколение родители были спокойны и мечтали увидеть скоро своих детей врачами. Разве приходило им в голову, что ожидает их торговлю и ремёсла, когда их дети станут докторами? Подумали они, что будет тогда с их Барановкой? Похоже, что каждый думал только о собственном «удовольствии», своём сыне или дочери.
Последним из могикан в местечке, который стоял на страже старого мира и продолжал бороться, был мой старый отец блаженной памяти, человек богобоязненный и честный. Тихим простодушным евреем был он. Один короткий путь был у него всю жизнь: из дома в близкий бес-медреш. И дома, и в бес-медреше он проводил дневные и вечерние часы за Торой и молитвой. В спорах со мной он наивно утверждал:
– Сколько вас, небольшой миньян?! …
А я жалел его и не отвечал, что скоро у него самого не останется миньяна в синагоге.
И вот настал день, когда я объявил ему, что еду в Одессу. Папа побледнел от внезапного удара и обратился ко мне, запинаясь:
– Значит, и на тебя подействовал этот яд?
Через минуту он вознёс руки к книжному шкафу и тихо пробормотал сквозь слёзы:
– Эти священные книги остались у меня по наследству от прародителей-раввинов. А кто будет их изучать после моей смерти? …

На восходе солнца революции

Не прошло и полгода с тех пор как я уехал в Одессу, и в России разразилась мартовская революция 1917 г. Весть о революции привезли два еврея-торговца, которые проезжали через местечко из Звягеля в Полонное. Местечковые евреи сперва этому не поверили, пока не получили «Киевскую мысль». Газета прибыла в местечко, как обычно, на следующий день после выхода в свет, и в ней большими буквами чёрным по белому писалось об этой радостной вести.
Никакая другая весть, кроме вести о приходе Спасителя, не могла бы так обрадовать местечковых евреев, как весть о революции. Шёл третий год первой мировой войны, и число «зайцев», как называли скрывавшихся от воинской мобилизации, достигло нескольких сотен. Пристав, который представлял в Барановке царскую власть, был известен во всей округе как взяточник и смотрел на это сквозь пальцы. Поэтому «зайцы» из многих населённых искали здесь пристанище под покровительством пристава-благодетеля. Не было тогда дома в местечке, в котором на чердаках или других тайниках не прятались «зайцы». Было немало домов, где скрывались отцы и взрослые дети. Но чем больше было «зайцев», тем больше пристав требовал денег за каждую «голову». Все были у него на учёте. Постепенно он разорил многие семьи в местечке, которые нищали так или иначе из-за пребывания в укрытиях глав семейств, кормильцев. Но к большим суммам взяток прибавлялся также ежедневный страх перед штрафными отрядами, которые в поисках дезертиров часто делали обходы местечек. Это произошло между Пурим* и Пейсах. Как и все годы, многие были заняты подготовкой к празднику, выпечкой мацы, но люди ходили хмурые и подавленные. Казалось, что на всё местечко обрушится бедствие, если скоро не придёт Избавление. И вот в те тяжёлые дни пришла неожиданная весть о революции. Как только «Киевская мысль» подтвердила эту весть, внезапно появилась энергичная еврейка Стыся, которую из-за этого называли «мужеподобной». Она бегала из дома в дом, стучала в двери и кричала:
– Эй, «зайцы», выходите из нор! В Петербурге рабочие совершили революцию и свергли Николая с престола!
Этим Стыся не довольствовалась. Она собрала их всех, повела торжественной процессией по всем улицам к дому пристава и потребовала у него вернуть все деньги, которые он от них получил. Испуганного пристава, готовившегося уехать из местечка, застали тогда за упаковкой пожитков. Он сразу же вынул из кармана несколько сотенных ассигнаций и передал Стысе.
Три-четыре дня Барановка была без власти, пока из Звягеля не прибыл один парень, комиссар новой революционной власти в уезде, который собрал всех жителей, христиан и евреев, на большой базарной площади, чтобы они избрали местный революционный совет. Шмулик Шпринцес, столяр и старый революционер-бундовец с 1905 г., который уже не надеялся увидеть собственными глазами революцию, так обрадовался, что не удовлетворился общим собранием, а поспешил привести капеллу клезмеров и раввина. На этом он не успокоился и послал за шамесом, чтобы тот принёс свиток Торы. Нашёлся также революционер-христианин, который позавидовал евреям и привёл вскоре попа с хоругвями из церкви. Комиссар выступил с торжественной речью о значении революции, семь местных жителей были избраны в революционный совет. Запели «Марсельезу», а клезмеры в заключение исполнили фрейлехс* и другие мелодии, которые обычно играют на свадьбах. Так справили в Барановке революционный праздник за несколько дней до начала праздника Пейсах.
Но идиллия продолжалась недолго. В мае в местечко на каникулы приехали студенты и гимназисты из Житомира, Киева, Одессы и других городов. В первые месяцы революции в больших городах они увидели истинное лицо революции и убедились в том, она вовсе не идеальная, как полагали их родители в маленькой Барановке. Взволнованной приехала молодёжь в местечко, страстно желая дать волю своей революционной энергии. Если бы у них был хотя бы единый политический взгляд, эта идиллия, возможно, не была бы нарушена. Но они принадлежали к различным партиям, существовавшим тогда в России: социал-демократам, эсерам, большевикам, бундовцам, объединённым, «Паолей Цион», «Цеирей Цион» и т.п. Ещё в поезде, по пути в Барановку, между ними вспыхивали пламенные споры, служившие как бы репетицией перед той общественной работой, которую каждый мысленно готовился выполнять. Тотчас по прибытии они созывали собрания своих партий. Поскольку в местечке не было залов для собраний, по вечерам, после окончания рабочего дня, занимали синагоги, из-за чего неоднократно откладывалась вечерняя молитва.
Лёва, член партии «объединённых» и студент юридического факультета, был разгневан, узнав о том, как отмечали революционный праздник. Это был высокий широкоплечий парень с выразительным лицом и решительным взглядом. Несмотря на то что Лёва был тогда только на втором курсе, и до окончания учёбы оставалось ещё три года, он уже готовил себя к профессии адвоката и научился говорить возвышенно. На первом собрании партии «объединённых», которое состоялось в Большом бес-медреше, Лёва громогласно возвестил тенором:
– Революция – это не местечковая свадьба, на которой играют клезмеры, и не «далёкое будущее», когда будут развлекать раввин и поп, а свитки Торы будут соседствовать с хоругвями … Революция – это прежде всего классовая борьба между эксплуатируемым пролетариатом и мерзкой плутократией. Революция – это кровь …
Его слова нагнали страха в местечке, и на следующее утро, во время молитвы, когда папа снял тфилин Раши, перед тем как наложить тфилин Рабэйну Там*, его окружили молящиеся и рассказали о том, что проповедовал вчера Лёва в этом бес-медреше. Папа покачал головой и сказал:
– Думаю, эта революция нужна только гоям, а не нам, евреям.
Если бы ему дали сидеть спокойно и учить Тору, он бы, конечно, отказался добровольно от этой революции, которая пришла без его желания и ведома, и совсем не интересовался бы ей. Однако революция, которая быстро распространилась по всему местечку и проникла во все его уголки, увлекала за собой каждого и не обошла стороной папу.
В столицах России, Петрограде и Москве, других больших городах шла тогда кровавая борьба между кадетами и октябристами справа, эсдеками и эсерами в центре и большевиками слева. Судьба революции ещё не была решена и зависела от того, кто победит в этой борьбе. Но в Барановке, как и в многих других еврейских местечках, уже спорили о создании демократических общин, как будто революция уже стояла на прочном фундаменте. Здесь разворачивалась война между социалистическими партиями, с одной стороны, и сионистскими и близкими им партиями, с другой стороны. В стране велись тогда две войны: одна, нееврейская, была кровавой войной за само существование революции, а другая, еврейская, была словесной войной за формирование облика революции.
В Барановке, например, спор вёлся, главным образом, по двум основным пунктам: о выборах совета народно-демократической светской общины и об учреждении народной светской школы. Бундовцы, «объединённые» и «Поалей Цион» требовали, чтобы языком преподавания в школе был идиш, а «Цеирей Цион» хотели иврит. Те и другие проводили собрания синагогах и дискутировали до поздней ночи. Для усиления своего влияния время от времени привозили знаменитого оратора, и всё местечко было взбудоражено. Потоки речи лились со всех сторон.
Увидел один из руководителей «Цеирей Цион», что «левые» берут верх, подумал и собрал домохозяев местечка с авторитетом из общины во главе, которые ещё не принадлежали к какой-либо партии, выступил перед ними и организовал как общих сионистов. Те никогда не были сионистами, но всё-таки понимали, что в такие дни, когда всё решается через партийные организации, хорошо бы им тоже вступить в партию, пусть даже общесионистскую. Членом комитета этой организации был избран и мой отец, местечковый раввин, который не был «ускорителем событий» и терпеливо ожидал прихода Мессии. Папе пришлось против своей воли заседать в комитете общих сионистов и принимать участие в революционной полемике. Понятно, что этот комитет общих сионистов самостоятельно палец о палец не ударил без указаний руководителя «Цеирей Цион».
Из-за такого мудрого тактического приёма значение фракции в глазах левых упало, и они на своих собраниях осуждали клерикально-буржуазное обличье «Цеирей Цион».
Но руководителю «Цеирей Цион» удалось ловким манёвром укрепить положение своей фракции: была создана дружественная партийная организация, членами которой стали весьма влиятельные лица.
Очень бурной была революционная полемика в местечке в те летние дни. Неоднократно одна сторона с помощью разных провокаций мешала своим противникам проводить собрания. Порою едва не доходило до драк. Но это не помешало студентам и гимназистам, которые были тогда главными ораторами в местечке, сохранять между собой как и в прежние годы дружеские отношения. В отличие от маскилим-экстернов, которые оставались неисправимыми холостяками, у гимназистов и студентов с юного возраста завязывались интимные отношения, независимо от партийной принадлежности. Юношам из «объединённых» нравились девушки «Цеирей Цион» и наоборот. Лозунг товарища Лёвы о классовой борьбе не находил у них отклика. И свободными вечерами, в перерывах между собраниями или выборами, компании молодёжи из различных политических лагерей и партий как и раньше отправлялись на прогулку по Заводской улице. В конце улицы за заграждением стоял большой дворец помещика Гриппари с большим садом. Вход туда для жителей местечка был до сих пор закрыт. Теперь ограждение было взломано, и открывалась широкая дорога к зелёным лугам на берегу реки Случь, протекающей недалеко от местечка. Сам Гриппари, которому принадлежал большой фарфоровый завод, вскоре после начала революции бежал из Барановки, и одним из первых постановлений местного революционного комитета было открытие сада для гуляющих. Отныне еврейская Заводская улица служила лишь проходом во время вечерних прогулок компаний молодёжи, а сами прогулки проводились среди аллей сада и возле прудов большого загадочного сада Гриппари. Оттуда шли к лугам его брата до реки Случь. Гулявшим не зубоскалили псы из христианских домов. Революционный дух свободы, по-видимому, настолько овладел собаками, что перестали лаять. Подойдя к реке, компании отплывали на лодках, и при свете звёзд или луны смешивалась громовая песня анархистов «Га-шемеш зорахат аль пнэй адматну» с песней тоски по далёкой родине М.Ц.Мане* «Айех, айех адмат кодеш».
Картина тех дней и ночей будет неполной, если я не уделю в ней место экстернам-маскилим, революционерам 1905 года. Сразу после начала революции 1917 г. их словно обдуло свежим ветерком и пробудило ото сна после долгих удушливых лет реакции. Они бродили взволнованные, потрясённые и, казалось, грезили наяву, не в силах постичь своими чувствами это великое чудо. Но, понемногу привыкнув к этой новой жизни, они поняли, что она им чужда. Казалось, будто кто-то ввёл их в заблуждение. Не такими были их желания и мечты 13 лет назад. Революция виделась им более идеальной, тихой и скромной. Тогда они предполагали, что вместе со свержением с трона Николая Второго сбудутся их красивые грёзы. Такое впечатление, что революции ещё не было. Сейчас в Барановке их место заняли шустрые студенты и гимназисты, которые по своему обыкновению наполняли улицы шумом и криком. А они, старые настоящие революционеры, оставались снова в стороне. Так и продолжали они тем летом гулять втихаря по вечерам возле своих домов.     

В круговерти бедствия и разрушения

Если мне не изменяет память, летние каникулы в России в том году продолжались три месяца. С началом нового учебного года из Барановки выехали все студенты, гимназисты и прочие учащиеся, и местечко утихло. Казалось, что революционному порыву пришёл конец. Но события в стране, развивавшиеся с головокружительной быстротой, охватили и Барановку, правда, без какой-либо зависимости от молодёжи местечка, которая находилась тогда далеко от него.
Неудачное наступление Керенского на фронте ободрило первый мятеж большевиков в столице, который закончился за считанные дни полным провалом. После этого вспыхнул мятеж монархистского генерала Корнилова, который был тоже быстро подавлен Временным правительством при активной помощи большевиков. Но прошло немного времени, и вспыхнула вторая революция большевиков в ноябре, и на сей раз они стали властителями страны. В Брест-Литовске было подписано соглашение о мире между новыми правителями России и Германии, в результате чего войска императора Вильгельма заняли всю Украину и возвели на престол гетмана Скоропадского. На этом революционной власти в Украине пришёл конец. В Барановку, как и в остальные поселения Украины, возвратились прежние чиновники. Под их покровительством вернулся и помещик Гриппари, который вновь загородил чудесный парк вокруг своего дворца. Его охраняла немецкая стража. Местечковые евреи боялись приближаться к нему из опасения быть заподозренными в революционности. Но колесо событий остановилось лишь на короткое время. Вскоре оно совершило второй оборот, и в этой головокружительной круговерти между его зубцами была раздавлена, вместе с другими еврейскими поселениями страны, и маленькая Барановка.
Когда осенью 1918 года в Германии вспыхнула революция, немецкие войска, которые своей мощью нагнали тогда страх на всех, начали бежать в беспорядке, оставляя за собой оружие и боеприпасы. С их уходом одним махом была стёрта власть гетмана Скоропадского. С тех пор началась цепь бедствий и разрушений: погромная зверская власть Петлюры; война большевиков с украинской Радой; короткое завоевание Украины большевиками; восстание крестьян, уничтожившее сотни еврейских общин; завоевание Украины погромными армиями польских генералов Пилсудского и Галера; стремительное контрнаступление большевистской кавалерии на Варшаву и её быстрое отступление; погромные насильничающие кавалеристы генерала Будённого; новое завоевание части Украины польскими войсками и заключение мирного договора между Россией и Польшей в Риге 20 октября 1920 г., согласно которому Звягельский уезд до реки Горынь (Граница проходила по реке Корчик) был передан советским властям.
Разруха в Барановке не отличалась от общей разрухи во всех еврейских городах и местечках. За зверскими погромными убийствами последовали эпидемии гриппа и тифа, уничтожившие массы людей. Те, кто остались живыми, напоминали призраков.
Как сухие мумии стояли без окон и дверей взломанные пустые лавки. Большая базарная площадь сгорела, дорога из Звягеля в Полонное стала безлюдной. Местные крестьяне уже не приезжали в местечко. Покупать и продавать они не хотели, да и платить было нечем. Если у кого-то оставалась ценная вещь или праздничная одежда, он приносил их в сёла и выменивал у крестьян на пуд муки или мешок картошки. Растопыренные пальцы руки, дававшей в изобилии пропитание, были обрубаны до кисти, а сама кисть сморщилась и высохла. Новой власти не нужно было много трудиться, чтобы выравнять всех жителей: за последние годы богатые сравнялись с нищими.
Почти вся революционная молодёжь лета 1917 года не вернулась в местечко. В больших городах она включилась в огромный аппарат советской власти и Красной Армии. А местные органы власти в местечке сейчас возглавили приезжие комиссары. Им активно помогали здешние пареньки, бывшие подмастерья, которые теперь достигли высокого положения. Свои обязанности они выполняли энергично, с верой и умением. А большинство просвещённой молодёжи стремилось поскорее уехать из местечка за границу. Ещё зимними ночами в начале 1921 г. они вблизи Полонного сначала по одному, а затем маленькими группами переходили через границу в Польшу. Большая часть их затем прибывала в Эрец-Исраэль.

Кто передаст мне привет?

Когда пришла моя очередь прощаться с домом и местечком, чтобы перейти границу в одну из тёмных зимних ночей, отец стоял возле кровати и читал молитву «Шма»*. Губы его тихо шептали: «В Твою руку предаю дух мой; Ты избавлял меня, Господи, Бог истины …»
Он протянул мне на прощание руку с немой покорностью и принял печальный приговор нашей вынужденной разлуки. Потом я получил сначала весть о смерти отца, а ещё через несколько лет – о смерти мамы. Оба они умирали в больших страданиях. Короткие письма, которые я получал из дома сначала от родителей, а затем – от сестёр и единственного брата, рассказывали мне об их страданиях и ужасном одиночестве. Одна цитата, которая время от времени повторялась: «Счастливый ты, что живёшь там …», – объясняла мне то, о чём они боялись рассказать мне открыто.
Последнюю почтовую открытку я получил от сестры. Она послала её 22 июня, в тот день, когда гитлеровские войска вторглись в Украину, а вражеские самолёты бомбили окрестности местечка: «Дай Бог, чтобы я могла написать тебе снова», – было её последним желанием. Только оно не сбылось. Больше она не писала, и по сей день я не знаю, как и в какой день встретила она свою смерть вместе со второй сестрой, братом и всеми остальными жителями местечка.
Кто передаст мне привет из моего бедного местечка Барановки и отчего дома? Уцелело ли что-нибудь от него? Куда делись священные книги отца? Не распахано ли еврейское кладбище под зерновое поле? …  

Рубрика: Барановка · Запись имеет метки: , , , , ,  

Рекомендую еще почитать:

Оставить комментарий или два

Ответьте:

подтвердить родство, документы подтверждающие родство, установить родство   кантонист пантофель старинные карты картография генеалогия kamenny brod Коростень perelmiter schydlower shidlower ревизские сказки хевра кадиша еврейские фамилии идиш архивы Украины старинные фотографии еврейские имена мацевы гетто еврейская генеалогия перепись населения евреи фаянсовый завод Зусмана реббе шидловер пинхасик шоа иудаизм фото Каменный брод звил хасидизм клецк списки погибших в погромах шкляр слуцк холокост каменнобродский завод резник Ушомир история евреев Барановская фарфоровая фабрика погром новоград-волынский погром в Каменном броде Eмильчино Фельдман барановка каменный брод лангер перельмутер